cropped-znamenie-e1460068607782.jpg
Домодедовская муниципальная газета "Призыв"Новости, интервью, очерки, зарисовки, оперативная и официальная информация, рекламные объявления

Свобода быть рабом божиим

Один молодой человек, и вовсе даже не философ, сказал как-то очень точную и глубокую мысль. « Любовь и свобода, – сказал он, — сегодня самые запутанные и извращенные понятия». Это было сказано из опыта  собственной жизни, изнутри своего, самого обыкновенного сегодняшнего бытия.  И это правда.

Оставим сейчас в стороне разговор о любви, хотя целый день можно говорить о том, что мир теперь понимает под любовью и как он теперь трактует любовь. Поговорим о том, вокруг чего вращается любая политика, а значит,  в эти дни и наша жизнь, – поговорим  о свободе. Когда-то мы пытались рассуждать о двух видах веры, сегодня погорим о двух видах свободы.

В Священной истории  есть событие грандиозное, событие, похожее на восстание, на революцию, на великую битву за свободу целого народа, – это история исхода евреев из египетского плена. Поразительная история – рабство, угнетение, угроза полного истребления  народа. И восстание – не борьба за власть, не война против угнетателей, а просто уход, в новую, неизвестную  землю, в страну, которой нет, в которую  нужно только верить.  Если бы все революционеры последнего времени внимательно всмотрелись бы в события Исхода, если бы разглядели его величественный смысл, история наша, может быть, и не была бы так крива. Только так ли сегодняшний человек любит Истину?

Не одно, но два рабства довлели над иудеями в египетском плену.  Во-первых, египтяне «…делали жизнь их горькою от тяжкой работы над глиною и кирпичами и от всякой работы полевой, от всякой работы, к которой принуждали их с жестокостью…» В конце концов стали  даже убивать еврейских младенцев мужского пола – народ просто должен был постепенно сойти в могильную египетскую землю целиком. Это рабство было тяжелым, страшным, и будущее народа в такой трактовке не имело никакой перспективы. Уже одного насилия, одной жестокости египетской достаточно было для восстания, для бунта и войны.

Но было и другое рабство – рабство цивилизационное, культурное и, в конце концов, на самой вершине своей, – рабство духовное. Чужие боги, чужие книги, чужие песни, чужая еда, «свиные мяса», еда, которую потом Господь запретит  в Своем законе. Яд этого рабства был в том, что это рабство было легким и  добровольным. На чужую еду ты соглашался сам, пусть она нечиста по закону, зато вкусна и необычна. И никто не принуждал тебя к поклонению египетским богам, ты сам соглашался. Соглашался потому, что язычество — гораздо более удобная и простая форма внутренней жизни. Боги отдельно и ты отдельно, и соединяет вас только жертва, только дань их незримому и глухому величию. А всё остальное время – ты свободен и сам по себе. И между миром и небом – глухая стена. Второе это рабство особенного протеста у евреев не вызывало. Первое было тяжело до невыносимости, «… и стенали сыны Израилевы от работы и вопияли, и вопль их от работы восшел к Богу…»  И с этого момента начинается исход, бегство из плена, бегство от греха и беззакония, к чистоте и Завету с Богом. И всё, что дальше происходит с избранным народом – есть путь такой свободы, свободы, где личное смешано с национальным, а национальное с культовым, где то и дело сама свобода видится, как свобода от руки Божией и ока Божия… Короче говоря, нам всё это знакомо сейчас до боли…

И есть другой пример и другая свобода.  Игнатий Богоносец, человек, который, будучи ребёнком, видел живого Христа, а теперь уже немощный старец, арестантом плывет на корабле в Рим, на верную и лютую казнь. Корабль торговый, плывет медленно, останавливаясь в каждом закоулке. Игнатия знают почти по всему его пути, и приходят люди посмотреть просто на великого старца. И Игнатий просит, чтобы его не уговаривали бежать или скрыться, он просит своих друзей, чтобы они дали ему пострадать за Христа. И в таких просьбах и уговорах проходит долгий путь, в конце которого высокомерный и жестокий суд, арена римского цирка, и дикие звери, которым, по преданию, бросили седовласого старика.

Это другая совсем свобода. Свобода удивительная и непостижимая. Свобода пожертвовать своим телом, ради невидимой никому души, пожертвовать жизнь реальную взамен жизни незримой, пожертвовать собой ради имени одного Христова. Никто до Христа не знал и не ведал такой свободы, её и вообразить себе было невозможно. Вследствие того, что до времени небо было отдельно от земли и человек был разделен с Богом.  Но Бог смешался, соединился с человеческим естеством, и  мир иной, мир горний, стал зрим и доступен человеку, как Богу – мир человеческий. Поэтому великое множество христиан будут добровольно и с радостью бросать свои тела и жизни в вещественное доказательство этого чуда.

Если речь идет о политике и  свободе, разумно   вспоминать историю исхода. Всю, без купюр и облегченных толкований. Но когда мы рассуждаем  о себе самих, о своих собственных гражданских поступках, мыслях и чувствах, мне кажется, что тогда уместнее вспомнить Игнатия Богоносца. «Свобода, –  будто говорит нам  святой пример его  жизни, – есть обязанность христианина. Это следует из всего духа Евангелия Христова. Но в первую очередь и  самая высшая свобода есть свобода  пожертвовать собой». Ему суждено было принести себя в жертву всего целиком. Нам, по немощам нашим, я думаю, незазорно будет жертвовать хотя бы маленькими частями. Аминь.

      По удивительно поэтическому преданию Церкви, когда христианам вернули истерзанное тело Игнатия, врач разрезал его грудь и достал сердце мученика. И в сердце этом, непостижимым чудесным образом было написано имя Христа.  Именно за это Церковь наша, собственно, и прозвала его Богоносцем.

Протоиерей Александр Волохов,
настоятель Никитского храма с. Никитское